мягкое летаем

верхний пост, корабельные новости



Dream-catcher in the rye. Ращу дочку и кошку, пишу картины мира словами, живу в Петербурге.
Заказных съемок с 2017 года больше не делаю.

Сайт живет тут: VictoriaStories.me.

Еще есть фейсбук и инстаграм.
И вишлист.
И книжная полка на goodreads.

А это просто путевой журнал. Ведется как мне в голову взбредет. То картинками, то словами, то пунктирными линиями.
Все, что опубликовано в открытом доступе, можно перепостить с обязательным указанием авторства.
Чужие снимки и тексты всегда подписаны; если подписи нет, значит, автор я.
Все, что выложено под замком, распространять нельзя. Спасибо.

Комментарии скрыты.
мягкое летаем

(no subject)

ничо не знаю, пароль еле вспомнила, зашла чтоб журнал-склад текстов не превратился в журнал-передали незадействованное имя кому-то другому и он пишет в нем, скажем, о способах посадки картошки

или там о скрепах и путине, о нет

у меня есть телеграмчик теперь, там хорошо
зовут inkerbell
мягкое летаем

(no subject)

у меня под окном крапива - поди, залезь
на второй этаж. косы я обрезала, не спустить.
собиралась давно на войну, на смерть.
я и знать не знаю, что такое вот это - "любить".

на втором этаже видно небо не очень, но вот войска
хорошо видны. все стоят, все готовы еще стоять.
у меня под окном крапива и ключ в замке.
я не знаю, как это - "не воевать".
мягкое летаем

moms

*
балкон, гранат, и персефона в дымке
и не спускаться к собственным теням
не выйдет. с ними выйдет поиграть
как дети со двора кричат - а выйдет?
из тени, дымки, снов, из-под земли


**
откуда столько слез, моя голубка
ты смотришь в зеркало стекло запотевает
ты трогаешь лицо прозрачным пальцем
кто прикасается к тебе сквозь дым сгущаясь
прозрачной коркой. холод пальца хрупкость звонкость

граница зеркала стекла стекает в землю
и палец крепнет, появляется рука


***
персефона деметре прием прием
тут спокойно и тихо мой водоем
плотно сомкнут и ряской затянут в сон
не тревожь

персефоне деметра стучит мой свет
через корни в землю колотит морзянкой ответ
забивает как скважину к нефти майский шест
оборачивается травой и растет
напролом

над прудом
ряска не дергается, стоит.
персефона спит.

и деметра теряет веру кидает в небо плоды летите широкий жест
да куда пошлет на того крест
и один летит через темный еловый лес

через терновый лаз, через горящий куст, через стаи лис
падает в пруд

и вода принимает плод и кругами идет
и вода раздвигается и к берегам встает
и она из-под воды к ней идет

наконец смыкаются целиком
мягкое летаем

Тренинг

Ира лежит, распластавшись на полу, головой в середину зала, пальцы рук едва-едва касаются соседа. На губах застывают шоколадные усы. Это от мороженого, Ира выбрала коричневый стаканчик, когда ведущая сказала - а теперь едим!

Едим мороженое без рук, такое вот задание. Высвобождает внутреннего ребенка, или что-то такое, Ира точно не поняла. Она съела.
Вытираться было нельзя, конечно, руки-то заняты, держат воображаемый портфельчик, куда сложено все взрослое. Про портфельчик в задании не было, это Ира придумала просто так. А потом все улеглись головами в центр, пятками к стенкам, и чистыми пальцами касались друг дружки, если развести руки. Ира не разводила, совершенно ей этого не хотелось.

В зале желтели лампочки и гудело чем-то из-за двери, наверное, радио в дальней комнате. Ира жмурилась, ей трудно давался электрический свет. Сразу стягивало лицо, обливало этим светом как воском, плавило черты. Сносило на кухню в детстве. А на кухне в детстве так навсегда и сидит отец, в яркости лампы сияет бутылка, стакан отвечает плеском, и лицо наливается навстречу его красному бычьему лбу этой особенной маской, мышечной тягой поймать, угадать. Поймать его тон, его настроение, выстроить танец лица под его глаза. Мышечной маской, мышковой маской. Спрятаться в половицы.
Лицо и сейчас стянуто по щекам мороженым шоколадом. Ира раздвинула губы и облизнулась. Ведущая ходила между рядами лежащих тел, говорила: представьте, что вы на озере. Представьте, к кому вы пришли. Представьте, что это вы. Сколько вам лет?

Золотая девочка вдруг вылетела из грудной клетки и прыгнула прямо ввысь. Сколько тебе лет, прошептала Ира.

Мне семь.

В восемь умерла бабушка и все кончилось, шла домой Ира и подсчитывала. В восемь я сидела на старом диване, было жарко, и я была в шортах, и ноги прилипали к его красной коже. Было жарко и безнадежно. Я плакала так, словно пала последняя стенка. Защита. В восемь умерла Вера.
Так и было, говорит золотая девочка с Ириного плеча. Так и было, так и было, так и было.

Ира приходит домой, проходит на кухню не разуваясь, ставит чайник и бьет, бьет наотмашь руками по этой лампе, по плафону, по груше желтого света, качалась, та лампа качалась тоже, свет падал мне прямо в лицо, он приближался и отдалялся, лампа качалась, он говорил ты любимая девочка, ты такая же как мама, ты мразь, ты моя надежда, будешь еще так, будешь, девочка моя дорогая, дай обниму. Ира крушит эту лампу, уже на полу, до осколков, с каждым осколком ей размыкает что-то в плечах, там, оказывается, сидело все это время по тяжелой червивой обезьяне, держало за каждую мышцу, держало как вожжи. Рулило Ирой.

Ира не хочет везти.

Мышцы спины очень остро покалывает. Руки все в точечках от кровяных брызг.
Золотая девочка медленно укладывается Ире в самую сердцевину.
мягкое летаем

(no subject)

Вышел мой текст про конюшню в Токсово, зазиппованный полуторагодовалый наш опыт, который ни с чем не сравнить.
Про конюшню - а на самом деле опять про родительство, конечно.

Я сегодня только поняла: то, что там происходит с детьми - это же и есть, по сути-то, adventure-терапия, только это не приключение, вернее, это приключение нам. Длящееся. А для Марины, хозяйки, это жизнь. Опыт этой жизни меня завораживает.

Я постаралась сделать в него текстом такие вот окна, сквозные прорези. Чтобы вы тоже могли заглянуть.


МАРИНИН МИР

— Мама Ксюши, залезайте!

Я задираю голову в рыжую вышину. Легко сказать! Гнедой красавец конь по имени Калипсо на меня и не смотрит — переминается, фыркает в сторону, мотает челкой.

Инструктор Лиза подходит ко мне и берет дело в свои руки.
Через минуту я сижу на широкой конской спине. Покачивает, как на палубе корабля, только очень открытого корабля, без бортиков. До земли далековато. И страшновато.

Пока я балансирую наверху, Лиза дает мне снизу краткие инструкции:

— Ноги в стремена, пятки к себе, поводья в руках. Держите поводья крепко! Дайте ему понять, что в седле не мешок с картошкой, а человек.

Я киваю. Лиза смягчается.

— Да вы погладьте его, погладьте. Обнять можно тоже. Он у нас мечтатель.

Через две минуты мечтатель задумчиво сворачивает в куст.

Я смущенно уговариваю:

— Да ну нет… Да не надо. Да нам бы по тропинке, за всеми. Калипсо, эй. Эй?

Подбегает Лиза:

— Эй! А ну-ка!!!

Калипсо останавливается как вкопанный, потом нехотя выплывает на место. Достается от Лизы и мне:

— Вы тон-то построже, когда не слушается. Не надо ласку просто так. Мы его приучили, что ласковый голос — за хорошее дело. Он все понимает.

Который построил Джек
Тут разговаривают с животными не сюсюкая и не пугаясь — на равных. «Нам, бывает, гости говорят: “Ой, вы так сурово с лошадками, ой, вы крикнули”. Конечно, крикнула! У лошадей в табуне язык общения суровый: они друг друга кусают, лягают, выясняют, кто круче. На ласковый голос, когда бузит, реакция будет одна: значит, не вожак. А лошадь должна видеть силу. Только тогда она сможет довериться всаднику, знать, что он не просто так сидит на ней, что он занимает свое место по праву».

Тут — это на конюшне. А вернее, на конно-сказочном хуторе «Юленька» в Токсове, под Петербургом.

Индюк, баран, козел, коза и козлята, собака, огромная и бурая, как медведь, собака борзая, кот в форме шара, кошка-будда, не шевелящаяся вообще, цесарка, петух, гуси, енот и ворон, лис, свин… Выдра.

Лис сидит в клетке, фырчит любопытным носом, и редкие экогости возмущаются: но ведь это дикое животное, это варварство! Какое там варварство: лиса спасли со зверофермы — рос он взаперти, как и все его братья и сестры, на шапку. Отпустить его в лес значит приговорить к смерти: в дикой природе выживать не научен. Так что живет здесь как домашний. С ним гуляют на поводке, а он притявкивает и норовит лизнуть в нос, если допрыгнет.

Нутрию Василия выцарапывали у какого-то мужика: добыл детям игрушку, игрушка размножилась, девать некуда, покупайте или выкину.

Мутные истории, их много. За мутными историями — живые звери. Все тут то спасенные, то выкупленные. Какой-то Ноев ковчег. Откуда он взялся? Самозародился вокруг Марины, хозяйки конюшни.

Марина — хрупкая, нежная, длинноволосая, выглядит не старше всех подростков вокруг. Но может гаркнуть так, что псы прижимаются к земле. Хвастает: «Я сама все могу. И рисовать, и дрова наколоть, и спектакли поставить, и никакого этого вашего образования мне не нужно».

В одиночку ведет все это ковчежье царство уже не первый десяток лет.

Каждый раз ругается: вот опять кого-то нелегкая принесла, опять спасать! Но спасает все-таки. И цесарок, и кроликов, и енотов, и, конечно, лошадей.

Лошади — главная Маринина любовь.

Белую Симу прежние владельцы на живодерню хотели отправить. Марина не дала. Кобыла Снежка вместе со старичком хозяином бродила по улицам Токсова, деток катала, пока сам старик ходить не перестал: голодали оба. Марина выкупила. Вернее, выкупила вся конюшня: на клич «Спасем?» откликаются все друзья и знакомые. Вот жеребцы Кино и Рассвет, Ласка и Соболь, их списывали на убой к осени: незачем конезаводу много жеребцов, одна морока с ними. Но Марина узнает об этом, объявляет сборы, люди скидываются — и вместо колбасы цокает живая лошадь.

Дышит.

А все, кто вкладывался, имеют право на ней бесплатно кататься.

Сима — белая, спасенная с живодерни, стала и вовсе приемной мамой. Марина рассказывает: «Выкупили мы ее с живодерни, привезли и поставили в стойле напротив Халифы, кобылы на сносях. Халифа родила, Сима это все видела. И умерла Халифа сразу после родов. А жеребеночек подсосный остался. Так Сима забрала этого жеребенка к себе, у нее молоко пришло, хотя не с чего было. И выкормила! Вьется теперь рядом с ней маленькая Шарли, черно-белая жеребеночка, растет-подрастает детка — получается, что и ее, и Халифина».

А выкупила Симу мама двух девочек, Дианы и Саши. Приемная мама.

Макаренко на коне
Лошади выплывают из стойл (стойла все тут сбивали сами, своими руками, из чего пришлось), смотрят глазами влажными. В сердцевине конюшенного двора — левада. Это загон для самых юных лошадей, тех, кого только-только привезли. Им надо быть друг с другом и видеть людей, привыкать — чтобы потом стать когда-нибудь под седло.

Лошади привыкли жить в табуне. В нем свои отношения и свои порядки. Сперва кони привыкают друг к другу, а потом их учат слушаться человека. И слушаются только тех, кто силен — и кто показывает силу.

Воля и свобода, тусовка и работа, труд и обучение, кони, большие теплые кони-котики как с картинки — и то, как на самом деле жестко надо ими управлять. Иногда и сквозь страх, сквозь панику: когда застилает лошади глаза адреналин и она несется сквозь лес. Как ты ее остановишь? Совершенно так же, как и самого себя. Быть жестким, четким, решительным и твердой рукой ограничить обзор в момент паники — тогда остановится. А нетвердая рука и робкие уговоры тут не помогут.

В воспитании и объездке так много общего!

Я смотрю на дочь, возвращающуюся с конюшни — осень, зиму, весну, лето и снова осень, и зиму, и уже вторую весну. И вижу, насколько жизненно важно детям общаться с животными не в формате контактного зоопарка, а в формате жизни бок о бок. Отвечая за них, за себя, учась видеть и слышать живое. Это очень важное внутри выправляет. Сцепку с жизнью дает, и с собой.

Эта вольница, которую не найти в условиях огороженных территорий выращивания наших детей. В плотное расписание между школой и репетиторами не вклинивается тот самый риск и вызов, который необходим как витамин роста. Позже я сижу на семинаре Петрановской и слушаю: детям для взросления нужна инициация, трудности, детям нужно с чем-то справляться. Иначе они организуют себе риск сами.

Здесь, на конюшне, достаточно всего.

Это и свобода скакать по лесу, отпустив все «как надо», «что подумают», «как ты себя ведешь», захлебываясь в радостном крике. Это и испытание удержаться на лошади и быть с ней ведущим и главным: чувствовать ее силу и ее страх и знать, что она — такая большая и сильная — зависит сейчас от тебя, ты можешь ее направить и успокоить, и значит, ты тоже силен. Это и контакт с реальностью, которого не дает никакой спорт с предметами или игра с всегда одинаковыми правилами: лошадь — такой же участник процесса, как и ты сам, и если ты хочешь успеха, то вынужден научиться ее видеть, читать ее сигналы, учитывать ее, живую, и говорить на ее языке.

Это и забота, конечно.

Лошадь живая: ее нужно мыть, чистить от камешков копыта, следить, чтобы было достаточно корма и воды, поить перед прогулкой, не поить после бега, убирать ее стойло.
Смотреть в глаза и успокаивать: «Сено привезли, погнали разгружать!»

Все скидывают куртки и помогают: от малышей до старших, и вопроса: «А чо это я должен?» — ни у кого не возникает.

Опыты новые, телесные — выехать летом в поле на неудобном седле и стереть в кровь ноги, а еще оказаться в самой сердцевине пытки: оводы! оводы грызут, от лошади отгоняешь, а сам от себя не успеваешь.

Оказаться в лесу на лошади под дождем. Оказаться в лесу на лошади в сильный ветер: выясняется, деревья скрипят очень громко.

Скакать по лесу, прижавшись плотно к коню. Вы одно сейчас, тугая капля воли, и ярости, и радости жить, и мышцы ходят под кожей, и ветки хлещут по бокам, а грива — по щекам, и волосы колтуном, и в глазах дикость, и в сердце радость и пустота, звенящая пустота, а мысли, тяжелые мысли подростковые, выдуло, намотало на елку!

Быть с лошади скинутым. Риск. Да, риск. Без риска не взрослеют.
Визжать на весь лес, в полный рост, щедрой глоткой, до сиплости, до хрипоты. Орать! Что вот он ты, ты есть.
Ты живешь.

Они уезжают, дети, от конюшни в леса как будто в поход, в лес на конях с эльфами, своей детской дорогой взросления, и возвращаются немного другими.

И однажды летом дочь звонит мне: «Мам, можно я сегодня попозже вернусь с конюшни? Мы пойдем купать лошадей!»

Читать дальше на сайте
мягкое летаем

1

исцеление = целостность

соединиться со всеми частями,
которые мы расщепили и спрятали, чтоб не сойти с ума,
распилили крестражами -

соединиться, прочувствовать их целиком,

потому что теперь мы уже способны и выпить эту боль,
и защитить себя,

и вернуться к себе,
не боясь быть разрушенным и сокрушенным всей интенсивностью чувств,

наших чувств,

и когда-то они, изолированные от боли отрезающим взмахом -
изолировали нас и от тока жизни,

от соприкосновения с миром всей собой,

но теперь мы можем восстановиться. починить провода.
ощутить ток

смерти нет, есть не-жизнь, и ее
необязательно выбирать.

на дне чаши лежит ключ, отпирающий дверь в тайный сад,

где из черной земли прорастает зеленое

каждый скулящий осколок в нас
находит место в защищающих руках, в бережном сердце
возвращается на место
возвращает нам связь

пульсирует
дышит
живет.
мягкое летаем

(no subject)

Тринадцатый год, я волонтер, мы на острове. Мы стоим на первой игре в лагере для кризисных семей, на игре-знакомстве, все лица пока что чужие. Все имена – какой там, никто их не знает.

Чтобы дать нам ассоциации и тем упростить запоминание, ведущая игры говорит: а давайте сейчас каждый назовет свое имя и прибавит слово на эту же букву.

Когда до меня доходит очередь, я говорю: видеть.

Вика Видеть. Ну потому что у меня же вечно камера на плече, я там еще и как помощник фототерапевта, так всем будет проще запомнить.

Через много лет – ну вот, через пять лет – я встречаю статью, в которой говорится: главное в психотерапии – свидетельство.
И еще одну статью, тоже про психотерапию, в которой говорится - все зависит от взгляда, которым смотрела на вас ваша мама.

И вдруг вспоминаю этот случай, иду в гугл и читаю.
Скриншот 2018-03-17 17.37.24

Свидетельство.
Целительное соприсутствие, да.
Собственно, весь смысл – всего моего, и текстов, и фотографии, и разговоров, и материнства, и жизни.

Он самый.

И как отчаянно мне не давало покоя в мерзкий наш длинный пятнадцатый год, год борьбы за ребенка, понимать, что на мою радость, на мой свет смотрят без любви. Как на человекоединицу, и все. Как жизненно важно было забрать ее - из-под равнодушных, нелюбящих взглядов. Из-под холодного света. Из-под радиации этих глаз.

Как важно переливать веру, как донорскую кровь, глаза в глаза.
Собственно, это и делаем. Это и делаем, каждый день. И она побеждает.
мягкое летаем

(no subject)

- Это больше шестнадцати лет, я так понимаю, ждать, чтобы "посмотреть"? - спросили меня давным-давно в комментариях к этой старенькой записи. Я там сказала - посмотрим, сбудется ли.

Меньше шестнадцати, оказалось.
Сбылось очень многое.

Ведьма я как есть.