|
May 29th, 2009
04:28 am
Так вдруг вспомнилось что-то. Набрала в адресной, открыла.
Смотрю на пофамильный список. Все там были, все.
И как это все было - похоже. Словно один человек. И как это все было - звучанием внутри, просто, как идет рука, ты вибрируешь и передаешь, сигналы неточного времени, странного времени, мутного времени. Времени взросления.
Другое, про другое, изнутри.
Не ассоциируюсь, но вслушиваюсь с удивлением. Гулом, вибрацией этой темной - сносит.
Неразбавленное.
И сколько у меня оттуда почему-то засело обрывков под языком.
Jesus loves me сверху наискосок, да.
|
April 17th, 2009
05:16 am
Личный дневник она перестала вести в апреле, и, конечно, этого никто не заметил. Она писала "я", писала "ходила сегодня к прудам", писала "нынче ветрено и окна дрожат", только с ее жизнью это не имело более никаких пересечений.
Ее друзья, которых за годы ведения дневника перебралось в сеть уже порядочное количество, просили о встречах, и, получив нежный отказ - ты же знаешь, милый, я так занята, так занята - не обижались, а понимающе вздыхали в трубку: дада, читали о твоих похождениях... А что, как поживает С. после того случая? Лучше ли твоей кошке? И что было дальше с тем мальчиком, ты писала тогда, помнишь? И она отвечала им, смеясь и легко выкладывая подробности, переплетая их густо деталями, тонкостями, они выслушивали все до капли, хохотали в ответ, клали трубку совершенно довольные, а потом делились с общими знакомыми - вот вчера так мило поболтали, она рассказывала...
А она выпускала трубку из рук, ложилась на диван, укрывалась с головой тяжелым одеялом и лежала так, ни о чем не думая. Внутри нее постепенно успокаивалась взбаламученная разговором тишина - блаженная, абсолютная тишина. Книжка, в которой не было ни картинок, ни разговоров.
Наутро она писала в дневник очередную серию изящной болтовни, насыщенную пересказами событий, встреч, взглядов украдкой - и тогда он сказал, и тогда я подумала... Она нажимала "отправить" - свежая порция заклинаний, древнее волшебство, охранная магия. Чтобы ее густую прохладную тишину не вспороли чужие лодки - долго, долго, как можно дольше.
Сериал с страстями и приключениями, прямое включение, постоянная трансляция. Чтобы эту книжку больше никто никогда не читал.
|
April 7th, 2009
06:36 pm
Нынче ветрено, окна потрескивают под напором, бумаги взметываются, фотографии на стенах хлопают, словно крылья.
Так случается со всеми домами, где я живу - рано или поздно.
Если лежать на полу - а во всех домах, где я живу, я устраиваю свою постель именно так - видно только небо, и облака, и макушки деревьев. Сейчас они выплясывают отчаянный танец и прогибаются почти до земли.
Пол подо мной слегка покачивается - или это я покачиваюсь в такт порывам ветра? Какая разница, кто начал первым, какая разница, кто запустил механизм. Я слышу толчки, я чувствую их, как мать - толчки ребенка. Только тут ребенок я. И я внутри.
Я укутываюсь одеялом до самого подбородка, закрываю глаза и слышу долгожданный скрежет.
Медленно, медленно, по миллиметру - мы поднимаем якорь.
|
March 13th, 2009
09:28 am - перед грозой
девочка думает, что мальчик ей не звонит
потому что она слишком толстая, слишком глупая,
слишком вульгарно накрасила глаза и слишком громко смеялась
девочка думает: все кончено
девочка думает: ничего и не было
девочка смотрит на телефон
мальчик думает: какая отличная музыка
надо бы заехать в офис, забрать наконец свои наушники
в них будет звучать еще лучше
мальчик думает: надо бы переписать этот диск девочке
а то у моей девочки просто кошмарный музыкальный вкус
мальчик идет по улице и улыбается
телефон вибрирует в рюкзаке
|
February 21st, 2009
08:09 pm - чужие письма в голову
Стоять на мосту над Москва-рекой, смотреть на неподвижную воду, чувствовать, как из тебя течет кровь.
Хожу по городу под chansons d'amour, двигаюсь в такт, взглядываю на прохожих влажными глазами, мысленно подпеваю (а иногда, наверняка, и не только мысленно)... Воображаю себя всеми героями сразу.
В голове крутятся обрывки фраз.
"С самого начала я боялась, что он умрет; мы так идеально подходим друг другу, что это не может продлиться долго, и я смотрела на него сквозь постоянную пелену ужаса - он уйдет, уйдет и ты опять останешься одна, теперь уже навсегда. Случайный кирпич, пьяный водитель, строительные леса, несвежий омлет, да мало ли причин, ты же понимаешь. Десять лет я тряслась от каждого звонка, десять лет я смотрела на него как в последний раз, десять лет я прощалась с ним - каждый день, каждый час, каждый секс. И только теперь, после похорон, я наконец успокоилась".
"Любовь втроем - это просто грамотное распределение энергий, чтоб не душить друг друга, чтоб не рвануло сдерживаемое напряжение. В нормальных парах эту роль балансира выполняет ребенок, но для такой женщины, как я, дети в паре пока невозможны - тут же начнется подсчет усилий, кто сколько вложил, кто больше устал, и весь баланс полетит к черту, подгоняемый моей обидой. Но и третий возможен только если он (или она, лучше она) безоговорочно предпочитает меня, а не моего партнера. То есть тянуться она должна ко мне, и инициатива из нашей пары должна исходить от меня - а мужчина должен нехотя соглашаться, пожимая плечами: ну, если тебе так хочется... И слегка ревновать. Вот тогда-то не будет ревности у меня. У такой женщины, как я. Правда, при этом будут несчастны все остальные, и такая женщина, как я, будет изводиться муками совести, но именно это ей и нужно".
"Мы по-прежнему вспыхиваем от слов друг друга - знаешь, бывает такое, ты говоришь с человеком и не можешь понять, почему вы разошлись: он идеален, идеален, ты любишь его по-прежнему, ты ловишь его мысли, ты слышишь его как себя. Но вот одно слово, один жест - и ты закипаешь так, что готова стрелять в него, орать в лицо, колотить не разбирая - волна ярости, понимаешь, никаких прелюдий, он вспарывает все твои тайные точки джи с одного прикосновения. Ему не надо тратить время на то, чтобы войти в тебя - он всегда там, внутри, глубже не бывает, и малейшие движения отдаются все той же мощной волной. Все-таки вы очень близкие люди".
"Хочется писать такие письма, слова мелким почерком, с трогательными орфографическими, с прямолинейными высказываниями, где люблю это люблю, ненавижу это ненавижу. Хочется не заботиться о прочтении, не делать реверансов, не кривить в усмешке рот - и вот за фразы такие, штампованные, не чувствовать тяги немедленно извиниться. Хочется быть, скажем, Олей. И чтоб называли Лялей, и чтоб мне такое - нравилось. Если человеку нравится отзываться на имя Ляля, это же совсем другой человек, другее и вообразить сложно.
Хочется быть совсем чужой девочкой, это случается со мной временами. Сейчас пройдет.
Но как было бы здорово, представь: он позвонит, а ответит ему Ляля".
|
February 15th, 2009
07:58 pm - лекарство от забвения
В такие дни невозможно поверить, что когда-то хотелось покончить с собой. Смеешься, ликуешь, но за смехом плещется жуть. Слой солнца очень тонок, не доверяй, облезет загаром, сойдет опаленной шкурой.
Старые рецепты велят по-другому.
Предположим, налить себе бокал вина, предположим, открыть чьи-то письма, начитаться, наглотаться заемного яду вперемешку с вином. Захлебнуться, тошнить на бумагу потом. Писать свое, выкашливать: боль, комки обиды, "он не позвонил" и прочее слипшееся, загустевшее там, на дне. Размочить это вином, размочить чужими слезами. Размякнуть, чтоб вывернуть себя, отскрести, выполоскать - и оставить на ветру сохнуть.
Чтобы потом встать рано-рано, одеться во все чистое и выйти во двор, ступая медленно и тихо.
**
В ситуации нападения, когда животное спасается бегством и его настигают, инстинкты включают последнюю защиту - эмобилизацию, имитацию смерти.
После того, как опасность исчезает, животное выходит из этого состояния естественным образом: тряской, похожей на припадок. Она заставляет "проснуться" весь застывший организм до последней клеточки. Именно поэтому посттравматического синдрома у животных не наблюдается.
У людей в ситуации опасности, которую не представляется возможным избежать, все происходит точно так же - до этапа тряски.
К самостоятельному выходу из этой ситуации мы неспособны.
"Пробуждение тигра - исцеление травмы". Питер А. Левин, Энн Фредерик.
|
January 20th, 2009
07:57 pm - .txt
при ней всегда ссорятся парочки.
мужчин прошивает насквозь чем-то очень душным, взваренным, пресным - домашним, - раствор этот становится до того концентрированным, что они взрываются, хлопают дверью, говорят: никогда больше! говорят: я сам по себе! исчезают с концами. думают: не вернусь
женщины ревут на кухоньке, говорят: да он никогда, никогда раньше… я не знаю, что нашло. она молчит, она знает прекрасно: инь вышел из берегов, женского стало слишком много, он все равно не выдержал бы, но позже. у подруги еще оставался в запасе месяц, год, десять, было бы счастье, отравленное его вспышками ярости, его молчанием, его "как я устал". дозы смешивались бы, переходили одна в другую: сперва на десять частей счастья одна часть яда, потом наоборот. потом бы ее рвало, отравление, его колотило бы, передоз.
им не надо было быть вместе с самого начала.
ангелика видит все наперед. ангелика спасет их сейчас, она даст им шанс осознать все как можно раньше, не загубить свою жизнь, быть свободными для новых встреч и новой - настоящей - любви.
они и сами поймут, но позже, надо помочь, думает ангелика, дурацкое имя, выбрала сама в шестнадцать, буковку "г" вместо предсказуемой розово-книжной "ж" выписала сама твердым почерком. разругалась с родителями, хватило пороху устроить всю эту возню с документами, полноватая паспортистка смотрела жалостливо, называла дочкой, пыталась отговорить.
а назад теперь менять как-то глупо, даже мама уже смирилась, зовет, правда, аней, а ликой никак.
без меня они не справятся, думает ангелика, надо помочь. но как же это тяжело, господи.
( она делает вдох )
|
January 16th, 2009
02:56 pm - печатные пряники
Вышли в печать "Шкафы и скелеты", а в этих шкафах и среди этих скелетов - мы с Марлой вместе, и я по этому поводу очень мимими.
Впрочем, там вообще компания отличная. Кузмицкая, опять же!
(которую, меж тем, можно с комфортом почитать на сайте, а нас нельзя, канееешна.
ну, зато можно там - марлушкину лилу и тут - моих героев и людей)
---
вообще это смешно, конечно, насколько уже везде свои, чем бы ни занимался. прослоечка тоооненькая. тринадцать френдов, принимайте поздравления.
Current Music: от первой совместной фоточки к первой совместной книжечке
|
December 6th, 2008
02:52 am - начиталась марты, повело на лис
Не рассказывай о своих планах тому, кто сильнее тебя - и кто за тебя боится.
Его страх обернёт в труху все твои начинания - точнее, ты сама из нехватки сил противостоять его мощному сценарию тщательно всё разрушишь. И будешь смотреть на руины, будешь рыдать в трубку - с отчаянием, но и с лёгкостью: снят, снят камень, у меня опять ничего не вышло, ты был прав. Ты был прав.
А те, кто слишком горд для этого освобождающего кода, для этого спокойного плена - изощрённо казнят себя упрёками сами.
И если вдруг тебе есть, что беречь, если крохотный росток для тебя дороже священной прожорливой коровы - ври, напускай туману и танцуй, танцуй, уводя в сторону от своего гнезда.
От нерождённых - ещё высиживать - идей.
Только определись, кого ты отдашь в жертву.
|
December 5th, 2008
03:20 am
Тикает, выключите, уберите - слабо моргает, слёзы текут, мешает, больно, где часы, ищем, сдёргиваем наручные, нету, всё унесли, тшш. Тикает, тикает, еле слышно повторяет и плачет, плачет, плачет, а потом не плачет.
Пауза, зеркало, веки. И в вставшей колом тишине - мерные капли дождя.
тик так
тик так
|
November 26th, 2008
11:45 pm
Такая погода сделана будто специально для грусти. Включай какую-нибудь эмбиент-группу (где шуршание, высокие ноты, вокалистка - или вокалист, не разберешь - поет пронзительно, маетно и без слов). Иди по кромке тротуара, там, где побольше грязи, смотри вперед, впитывай все это: талую воду, медленно едущие в сумерках машины, витрины, только что украшенные к новому - когда там он, неважно - году, смутные лица прохожих и бесконечно тревожное небо.
Если сегодня тебе нужна печаль, ее можно извлечь из всего, что под рукой.
Зайди в книжный, подслушай, как девушка на каблуках с отчаянием говорит подруге: "Ну может быть, тебе взять какой-нибудь турецкий постмодернизм?"
Иди след в след усталой женщине с пакетом и увидишь, как она остановится перед обледеневшим кустом и протянет руку, чтобы его потрогать.
Заходи во все магазины, прикасайся к вещам, разговаривай с людьми, улыбайся.
А потом, в самом конце, ляг на землю и запрокинь голову, чтобы падающий снег поплотнее забил тебе рот.
|
November 21st, 2008
12:32 am - безумное чаепитие
Всё забываю рассказать: вышла "Чайная книга". Правда, мой тамошний текст успел всем надоесть знаком не только мне - он в "Лучших рассказах-06" уже засветился, да и лежит в доступности. А вот остальных почитать будет интересно. Как и "Кофейную книгу", собственно.
Да, а прилагающийся к рассказу рецепт чая сделан на основе этой записи, если кому любопытно. Кажется, я впервые осознанно редактировала свой нерабочий текст и доводила его до ума (ну, или забыла другие случаи). Хороший опыт, полезный.
|
November 11th, 2008
10:09 pm - пост для отвлечься
я очень, очень, очень устала, что у меня болит спина и что пока не получается это поправить
я очень, очень, очень надеюсь, что баланс психо- и физио- войдет наконец в норму и меня перестанет так выбивать что на одном, что на другом поле
все важное по-прежнему можно сформулировать вот этим стш, последним; сайт висит, потому ставлю сохраненной копией из яндекса
я по-разному отношусь к собственным старым текстам, но то, что они похлеще дневников по искренности - правда
четкие формулировки, чего уж там
Current Mood: репортажи с дивана
Current Music: боль-но
|
April 24th, 2008
01:52 pm - current ньюс
Сказки-шесть вышли; оглавление тут, моего там — Девочки спят (без второй части) и Каменный дом, ура.
|
April 13th, 2008
08:06 pm
Кажется, Пэм мне изменяет.
Давно пора было догадаться, конечно. Все эти внезапные "не знаю", "не помню", бумажки с незнакомыми номерами, перепрятанные записные книжки... Отговорки, в которых вязли любые вопросы, любые беседы.
Конечно, я не удивлен. Рано или поздно это должно было случиться. Ведь ей так скучно со мной, бедной девочке... Ну что она видела? Клочок земли, старый дом да те же лица который год.
Многие говорили - ей от тебя одно только нужно, а как состаришься, она оберет тебя до нитки и смоется.
И верно. Я многого недосчитываюсь. Многих моих драгоценностей уже нет, а те, что остались, поблекли - уж не подменила ли она их на фальшивки... Да и что их было, конечно, они чего-то стоят только для меня. И для нее. Ничего-то я не мог ей подарить, кроме никому не нужных пустяков.
Но я ее не виню. Такова ее природа, уходить, исчезать, предавать. Ни с кем подолгу... Тяжело, должно быть. Я бы не смог.
Я скучаю без нее. И когда она все же приходит - редко, все реже с каждым днем, - стараюсь ее развлечь. Устраиваю вечеринки, собираю друзей, но даже не притворяюсь, что делаю это ради них - нет. Все только для нее, моей девочки.
Многих из них она тоже когда-то оставила. Но я не ревную. Мы теперь в одной лодке, ребята, давайте станцуем для нашей крошки, давайте сделаем так, чтоб она улыбнулась. Ведь она любит истории.
Иногда у нас получается ненадолго тебя увлечь. Но с каждым разом твои визиты все короче.
И каждый раз ты уносишь что-то с собой.
Тот летний день, когда я, семилетний, шел на реку, а из лесу на меня выбежал ежик.
То осеннее утро, когда я бегал по лужам и крушил новыми сапожками первый лед.
Ту зиму, когда умерла мама, а я читал отцу на ночь ее письма, чтоб тот мог заснуть.
Ту весну, когда я один выкорчевал старые пни в саду и посадил нежные крокусы...
День за днем все исчезает.
Это больно, Пэм, но я знаю, ты не можешь иначе.
Может быть, тебе тоже не слишком-то хочется покидать меня.
Скоро мой дом опустеет, и даже подписи на фотографиях выцветут и сотрутся, и никто уже не сможет разобрать в закорючках то самое -
"на добрую
вечную
П."
Current Music: brazzaville "clouds in camarillo"
|
March 24th, 2008
04:01 am - про нее
Ее будут звать Лиля. Черные волосы, темные глаза, плавные линии тела.
В детстве у нее будут две тугие косы, а когда она немного подрастет, то обрежет их коротко, перьями, торчком. Будет ходить в папиных старых джинсах и таскать мамины бусы, наматывая их на щиколотку на манер ножных браслетов.
Она будет молчаливой. Она научится рисовать, хотя в художественной школе ей будут лепить двойки, а старый педагог однажды расшумится и скажет что-то резкое про наглых недоучек. Она бросит школу.
А обычную - нет, ей даже будет там нравиться, и когда мама с папой, помня свое, будут ее отпрашивать - она будет удивленно вскидывать брови, зачем, не надо, я пойду.
В шестнадцать она исчезнет из дома на полгода. Нет, будет звонить иногда - жива, да, все хорошо, да, неважно, где.
Потом вернется с подругой, они перекрасят ее комнату в синий цвет, а на потолке нарисуют звезды. Однажды вечером подруга не придет ночевать, и Лиля надолго замолчит. А потом снова начнет улыбаться, и в ее блокнотах появятся новые линии.
А еще через пару лет Лиля уедет путешествовать. И будет присылать самодельные открытки, нарисованные от руки листочки в конвертах: солнце. Чья-то спина с бретельками купальника. Море и лодка. И мама с папой будут переводить друг другу: тут очень красиво, все хорошо, обнимаю. Неважно, где.
Лилией ее не будет называть никто, кроме учителей.
Только Лиля.
current music
|
March 16th, 2008
10:16 pm - про героев и людей
Перед тем как выехать в дождливую ночь к ней - сто двадцать, резина старая, но к черту, должна выдержать - он садится, закуривает и пишет:
"Девушка в красном шла по мостовой. Ей было совершенно нечем себя занять в этот воскресный вечер, и вот она вынесла на прогулку свое красное пальто, и туфли, и ту старую сумочку с потрескавшимся уголком, и непромытые от душных снов глаза. Девушка решила проветриться. А навстречу ей шел он - сегодня он должен был стать ее первым мужчиной, и все, кто был раньше, растворились бы в ее памяти без следа. Но ему не нравится красный цвет".
Девушка в красном провожает взглядом странного господина - чем-то знаком, возможно, похож на актера, впрочем, неважно - и заходит в кафе. Ей бы согреться, сегодня ветрено, пальто продувает насквозь. Она долго выбирает столик - у окна двое неряшливо курят и о чем-то, жестикулируя, спорят, в углу молодая мамочка впихивает в малыша мороженое (ложку за папу). Странно, думает девушка в красном, до чего легко превратить лакомство в неприятную повинность - достаточно лишь пичкать им насильно. Она садится за маленький столик в центре, достает из старой сумочки с потрескавшимся уголком блокнот, карандаш и пишет:
"Они курили за столиком в забегаловке и уже полчаса не могли решить, убивать его или нет. Он им ничуть не мешал, хотя и раздражал, бывало, вычурной манерой говорить, но заказчик настаивал - убрать, убрать немедля. А немедля было нельзя, на нем слишком многое держалось, и предстояло продумывать мягкий и деликатный способ.
Если б попозже! - с тоской тянул один сквозь табачный дым. Да нехрен делать, - отвечал второй, ну устроим ему маааленькую автокатастрофу, а всем будем говорить, что он в больнице. И по-твоему, никто не попрется к нему в эту чертову больницу? - стонал первый. - Даже эта дура Джулия? Она ж влюблена без памяти, так должна тут же метнуться туда с судочками, ах бедненький, на тебе свеженькое! Факиншит, стучал кулаком по столу второй, и добавлял с надеждой - Слушай, а может, их вместе? Ну, дождалась она от него свидания наконец, а тут их оп - и пришибло?
А это мысль, оживился первый, хаааарошая мысль. Только любовную линию придется тянуть заново, без нее ведь... - и они хором пропели высокими кривляющимися голосами, явно кого-то передразнивая - "зрителю будет неинтереееесно!" - и синхронно сплюнули на пол. Ничего, добавил второй, мы эту новенькую, в красном, пристроим все-таки. Кстати, а резину-то он в прошлой серии так и не сменил. До чего удачно совпало".
|
March 7th, 2008
06:57 pm - еще чашечку
Бывают дома, где чай пьют, заваривая прямо в кружке и вытряхивая потом неаппетитные комки листьев кто куда (раковина опять забилась, сссемейка, вашу так!).
Бывают дома, где чай пьют из большого чайника, собираясь за столом все вместе сразу после ужина (нет, я сказал, на концерт не пойдешь, семья важнее, ну пааап! про себя - ненавижу).
Бывают дома, где чай заваривают раз в неделю, а потом плещут каждому на донышко мутноватой желтой жидкости и доливают кипятком (нет, спасибо, не стоит беспокоиться, мне, мм, правда не хочется, мм, пить).
А бывают дома, где у каждого - свой маленький стеклянный чайничек и целая полка чаев (тебе сегодня какой? а я со смородиной купил. ага, заварю).
..Еще бывают, конечно, дома, где пьют кофе, но про них я мало что знаю.
|
February 12th, 2008
05:41 pm
Привязаться к батарее.
Всем сердцем.
Жить с ней долго и счастливо, умереть в один день от накала чувств.
Да, лучше, чем перегореть, но кто спрашивает лампочку?
Тук-тук. Ток.
|
January 30th, 2008
October 27th, 2007
01:42 am
И уже понятно, что она не позвонит. Что будет есть себя поедом, выжигать напалмом, слёзы лить – пришла, пальто сняла, сумку поставила и сложилась пирамидкой сама, в коридоре, там же, на грязном полу: донесла истерику до дома, молодец. Взахлеб, до рвоты.
И уже понятно, что опять придется самому. Трогать тихонечко эту нитку, эту леску, на одном конце – его голос, на другом – крючок, на крючке она вся, с потрохами. Самым нежным зацепило. Бери не хочу – тёплая.
Не хочу.
И уже понятно, что раскрутится дальше: острое счастье мгновенным уколом, потом долгие дни привыкания, впускания под кожу, врастания, клетки перемешиваются, пахнет одинаковым молочным теплом, сладко и густо, уютно, спокойно, привыкаешь, не чувствуешь.
И по новой.
Вздыхать и томиться – ей. Мосты рубить по-живому – ему, вспарывать подкожное, вычищать сладкое, соскабливать слой. Чтобы набело.
Потому что очень тяжело сделать счастливыми земных женщин.
Она кричала и плакала, говорила – ты не любишь меня, ты делаешь мне больно, посмотри, посмотри, в кого я превратилась… Он смотрел и видел, как пульсируют у нее под кожей искорки белых огоньков. Совсем как вначале, когда они впервые приникли друг к другу.
Счастье – это просто. Только его тоже кому-то приходится делать.
|
October 16th, 2007
01:22 am
У Риты розы, у Касси клены, у Ритци машинки, у Энджи бриллианты.
Сиди и повторяй нараспев.
каждой девочке своя ширмочка каждой девочке своя ширмочка.
От вечно-склоняемого, не звонящего, коварного "Его"? Неа. От себя самой. От пустоты свербящей, от выжженной внутри дырочки. Каждая девочка полая, пол ей диктует - заполни, заполни. Закидай дырку свою чем ни попадя.
Каждой девочке своя пробочка.
У Акке астры, у Эсси эрэ. Повторяй, моя девочка, повторяй.
|
October 3rd, 2007
04:02 am
- Но мне не надо: ни пудры, ни помады, ни лент, ни кружев, а подарите мне на память только вашу карточку, я буду любоваться ею долгими днями, ведь, знаете, у нас скоро начнутся такие темные времена, аж до самой весны без просвета, и я буду греться о вашу карточку, мон шери, греться, таять внутри.
Магда, но где же я вам возьму карточку. Вы же знаете, что мне нельзя.
- А тогда оставайтесь? Ну право же, зачем вам уезжать. Или.. или возьмите меня с собой, я умею делаться почти невидимой, в зеркалах отражаюсь, конечно - но при вас буду тиха, нема и незаметна. Пожалуйста, о, прошу вас. Ведь мне решительно незачем оставаться тут, когда вы.. когда вас..
Магда, успокойтесь. Ведь это ненадолго. Уже скоро наследнику захочется хотя бы из любопытства заглянуть в фамильный замок, и тогда...
- И тогда?
И тогда я вернусь к вам, дорогая. Очень скоро. Вы узнаете меня по красноватому отблеску на самом дне зрачков. Отключите встроенные фильтры и red-eye correction, слушайте мой голос, слушайте только мой голос, освободите сознание, примите в себя новое, аумм. Магда, встаньте. Вам лучше? Вы пили сегодня лекарство? Нет, придется все-таки немного подождать. Столетия шелестят незаметно, Магда. Мессия придет. Верьте. И скажите там в коридоре - сегодня я больше не принимаю.
1.
|
September 7th, 2007
08:11 pm - txt
- А вы когда впервые по-настоящему испугались?
- А я ничего не боюсь.
- Нет, а впервые - когда?
- В детском саду, я думал, за мной никогда не придут.
- А я во сне, мне приснилось, как меня ведут на казнь, и вот этот дрожащий воздух - какая казнь, за что - мухи в солнечном свете, очень жарко, и нагретое дерево, и предчувствие шеей горячего - ну конечно - железа.
- А я, когда пиковую даму вызывали. Мишка такой говорит - ну давай, я номер знаю, и мы позвонили, а там долгодолго были гудки длинные, никто не брал, я уже и трубку хотел положить, а потом Мишка кричит от окна - смотри, смотри! Я трубку уронил, подбежал, а там она! черная идет, а лицо белое. Мы от окна отпрыгнули, я трубку приподнял, а там тишина, и гудков даже нет. Нас потом мама в шкафу нашла, вечером.
- А я когда мама умерла. Мы потом с папой сидели, ужинали, нет, а что делать, ну надо как-то дальше. Все собрали, все, ну и сели. И он чайник ставит, из холодильника достает что-то, и спрашивает: "тебе как вчера"? Так страшно стало.
- А я, когда он сказал "давай сделаем перерыв". Я смотрел на экран, на смску эту, и понимал, что в общем-то все, и я больше никогда не увижу его почерк. Вообще никогда. Я же так и не успел, мы в интернете познакомились. И теперь все.
Всем спасибо, мы сегодня отлично поработали, говорит он. До свиданья, и закрывает дверь.
А потом садится на подоконник, закуривает и долго-долго смотрит на небо.
На сегодня он наелся, но завтра понадобится еще.
Хорошо, что на земле придумали профессию психотерапевтов.
|
January 12th, 2007
03:24 am - девочки спят
По правую руку у Анне ангелы, по левую ничего. Ангелы мешают ей спать, толпятся, маячат белыми пятнами в темноте, вздыхают. Анне поворачивается на левый бок, но там стенка и неудобно.
У Лил по левую руку тьма; в ней холодно пальцам. Лил ёжится и вздрагивает во сне, прячет ладонь под подушку, рука немеет и неудобно.
У Лерет в изголовье цветы, а под кроватью жабы; жабы ей нравятся, квакают успокаивающе, мерно, баюкают, а цветы пахнут нагло и громко, как оркестр. Лерет накрывает цветы колпаком на ночь, но это не спасает. Жабы от цветов чихают, но и это у них получается мелодично.
У Кинсе в ногах бабушкин сундук, из которого лезут к ней в сон укутанные шалями сказки. Кинсе сказки не любит - от них пахнет нафталином, а шали колются.
Бабушка-ведьма жалуется: девочки так беспокойно спят. Никакого уважения к традициям.
|
November 16th, 2006
03:25 am - current words
Звёзды над городом...
Над улицами, затянутыми плёнкой людских снов, будто льдом. Над собачьей стаей, уверенной рысью перебегающей площадь. Над умершим фонтаном, в каменной ладони которого свернулось чьё-то молчание. Над бетонным забором, где застыла маленьким сфинкском поджарая трёхцветная кошка. Над лавкой на остановке с забытой кем-то грустным сигаретной пачкой.
Над единственным горящим в пятиэтажном доме окошком, где лежит, растянувшись перед ноутбуком, девочка и что-то пишет в самой сердцевине ночи, вспоминая слова на незнакомом языке.
Дождь в декабре. Кофейный привкус на губах, раскрывающийся пульсирующим цветком в голове. Тусклые дни.
Город тянется к свету отчаявшимся подсолнухом, город тоскует и мается, ворочается тяжело. Город приучается ждать, с трудом, насильно закрывая глаза: всё равно ничего не увидеть. И вот тогда - наступают ночи, за которые надо быть благодарными. Ночи, которые залиты светом, пролившимся из дней не этой страны. Это как дышать под водой: страшен только первый вдох, а потом лёгкие вспоминают, каково это - впускать в себя нежную пронзительность холода.
Тем, кто любит день, придётся перейти на звёздное вскармливание.
И прорывать плёнку чужих снов аккуратно наточенным взглядом.
Будто коктейльной трубочкой.
|
August 22nd, 2006
03:27 am
Тонкие растрескавшиеся веки, шкурка осыпается - ломкими лоскутами краски с пляжного катамарана, лохмотьями сгоревшей кожи с твоего покрасневшего плеча.
Невесомые пальцы выскрёбывают тело изнутри - кто там, гусеничка, солнце, выпусти меня.
В этом августе мы распяты наощупь, на синих простынях ночей, на жемчужных нитках рассветов.
Я протягиваю руки через три года - знала ли я, что всё будет так просто?
Неа.
Чоки-чок, хожу мерилинкою на радость водителям, юбка вздымается, уступают дорогу (конечно!), а во сне больно, душно, скомканно, и я разглаживаю разговор ладонью, тихо, тихо, и нет сил задать очень простой вопрос - нет, нет, нет ответа, повесьте трубку.
Прекрати, ну зачем ты опять. Ну зачем расковыривать старое, зажившее - да я просто люблю шрамы, неужели не помнишь? Кожа в белую сеточку, в тонкий рубчик, и когда их станет так много, что они наконец сомкнутся на мне - это и будет мой скелет, выбеленность, выдержанность в извести, нежность, пустота.
Возвращение. Чтобы опять обрастать кожей.
|
July 24th, 2006
01:41 pm - про него
Город, где голуби переходят улицу пешком (я сама видела).
Город, где дачно и летне - где лестница заброшенной усадьбы сбегает к реке, где сады сверкают белыми пенными подолами над водой, где три моста, и слева - церковь, а справа - закат, и ты каждый вечер возвращаешься в солнце.
Город, где взбесившаяся урбаника притихла на время - химзавод, карьеры, вывернутая наизнанку земля.
Город, где тенистые улочки, карамельно-пряничные домики и аккуратные клумбы, фонтаны и площадь у бассейна - там иногда играет оркестр, а однажды чёрной воронкой кружили вороны.
Город, над которым полосой проходит птичья трасса - и кричат дважды в год перелётные, вытягиваются клином, тянут за собой.
Город, где сразу за стеклянно-модно-хайтековым зданием банка - начинается лес.
Город, где у церкви пасутся козы, где женщины в халатах переговариваются вяло-медовыми голосами о чём-то домашнем.
Город, где в любую погоду толпятся синеносые краснолицые граждане у круглосуточных магазинов. Город гопников, да, и это тоже. Нешуточных страстей и битья стёкол. Вечным, как земля и небо, вопросом "а чо". Забитых электричек на 7-40 и на 20-14. Измотанных взглядов. Замерших тел.
Разный, очень разный город. С очень светлым именем.
Мы знакомы всего лишь три года, я всё пытаюсь бросить его ради блистательного соперника на букву М, но почему-то всегда возвращаюсь.
Что поделать - я люблю его.
|
July 19th, 2006
12:38 pm - встроенный напоминатель | teen
Звали её Маша.
К вам часто пристают на улицах? Ко мне раньше часто. Нет, не в том смысле, а вовсе даже пообщаться.
Её звали Маша, она стояла в телефонной будке (да-да, время динозавров пейджеров вместо мобил) и плакала в трубку. Из трубки тоненьким писком неслись гудки.
Я остановилась.
Маша плакала.
Потом её отец будет пытаться меня изнасиловать, а тогда я взяла её за руку и отвела к ближайшей лавочке.
"Я встречаюсь со взрослым мужиком! Я беременна! Он меня бросит!"
А-а-а, хлюп-хлюп.
Мне было 15, я была девственницей и считала, что знаю всё. Обо всём. Но убедить окружающих в бесценности моих советов было не так просто. Мои мудрые реплики стукались об их непроницаемое "у тебя такого не было". Блядь, да необязательно обниматься с кактусом, чтобы понять, что он колючий, нежно аргументировала я! Причины и следствия, блядь, закономерности! - вежливо убеждала я собеседников, но тщетно.
А тут - такой благодатный материал.
Я уселась поудобнее и принялась вещать.
Ну, несложно представить мои тезисы. Квинтессенция женской мудрости из серии "брось его первой, чтоб он не догадался, что хотел тебя бросить". Я вещала, Маша слушала. А для убедительности и подкрепления теории практикой - "вот видишь, всё это работает!" - мне вмиг стало восьмнадцать лет, у меня появился "бывший" (сразу бывший, past perfect, совершенный, то бишь, чувак), и, соответственно, дохуя жизненного опыта. Крупицами коего я и делилась с жадно слушающей Машей (те же 15, опыта поболе, чем у моей мамы).
После такой промывки ослабленного рёвом мозга Маша закономерно прониклась ко мне особой младшеподружкиной любовью и готова была непрерывно и благодарно внимать гласу мудрости, то есть мне. Чем я и пользовалась. Обо всём - от косметики до мироустройства - было у меня своё мнение, и его, как негасимый свет истины, несла я в Машину блондинистую голову.
Единственным, кто заподозрил что-то неладное, был Машин бойфренд, тот самый "взрослый мужик" - что-то около двадцати. Бросить он её не бросил, беременность её сдулась сама собой (Маша просто испугалась задержки), и всё вроде бы хорошо, он по-прежнему её трахал да поколачивал, совет да любовь. Маша периодически ему презрительно бросала - да ты! да Вика мне всё про таких, как ты, рассказала! да ты мизинца моего не стоишь, и прочее. Парень захотел полюбоваться на это светило неземной мудрости, Маша с гордостью меня продемонстрировала, зазвав в гости.
И... и он мне как-то ну очень уж понравился. А у меня кокетство, что тогда, что сейчас, было на уровне зверьков и детишек - если ты мне нравишься, то я жизнерадостно тяну к тебе лапы, сама от этого смущаюсь и застенчиво отбегаю. Так было и в этот раз. Я ненатурально хохотала, валилась на диван, вытягивала в его сторону длинннные ноги в корррроткой юбке...
"Взрослый мужик" понял всё и сразу. Маше он насмешливо посоветовал глянуть в мой юзеринфо паспорт, а мне кинул с высоты своих ниибацки крутых двадцати: деточка, кончай заливать моей подружке уши. Ты ничего не понимаешь про любовь.
Маша бойфренду не поверила, яростно и бурно меня защищала. Но я после этого как-то пообмякла, поутихла и мудростью Маше больше в нос не тыкала. А потом и вовсе бросила с ней встречаться - в самом деле, дружить мне с ней, что ли? Скучно. А проповедническую артерию перекрыли. Она, правда, звонила раз в полгода, рассказывала свою бурную жизнь - рожаю! нет, аборт! нет, рожаю и бросаю его! нет, выхожу замуж! нет, за другого! Я вяло слушала, кивала, а потом перестала подходить к трубке.
Свою невьебенную мудрость я с тех пор стараюсь придерживать внутри. Советов, по крайней мере, точно не даю).
|
July 3rd, 2006
04:18 am - хрусткое
Волосы выкрашены хной, кофе и сигаретами, погода моей мечты, я в рыжем с ног до головы - оранжевые носки, оранжевая полоска на кедах, оранжевая юбка, оранжевый свитер - апельсинная девушка кружится под дождём в ритм музыке - so beautiful and wild, попсовый reamonn, да, да.
Осень свищет в сердце, моё любимое время, время пронзительной смерти. Лето - слишком много, слишком широко, слишком жадно - я отвожу глаза, прохожу по касательной. Слишком густо для меня; разбавьте, пожалуйста.
Вечная разморённая сиеста, ленивые жесты, тела, потерявшие очертания, дрожащие в душном мареве. Щедро, обильно, чёрная женщина с дынными грудями, тяжкими взглядами. И запах лёгкой гнильцы - скоропортящиеся разговоры и мысли.
Осень - резкость, чёткость, собранность, ёжиться в свитере, прятать пальцы в рукава. Осень подсушивает, вялит, выжимает масло и воду, оставляет самое ценное.
Скулы, губы, чёлка на глаза, невыносимо-хрустальное одиночество в горле, птицы - не те, летние, переливчато-персидские, а дикие, тёмные, хрипло кричащие, прощальные - последний круг над лесом, увидимся ли ещё?..
Дева с мешочком трав, глоток озёрной воды, босые ноги по глине.
Осенью сквозь нежную плоть, сквозь рёберную клетку продирается сердце.
Невыносимое, болючее, горькое счастье.
|
June 6th, 2006
03:44 am - молдавеняску
...Особенно на закате: тени удлиняются, свет желтеет пронзительно, прощально, день умирает, ты всё проебал, больше никогда, ничего, и сейчас позовут домой, из прогретой бани пахнет мокрым мылом, а кто-то уходит босиком по пыльной дороге, мимо сада, мимо орешника, мимо тебя - ковбойски уходит в закат, в другую жизнь, в которой всё будет непременно счастливым: таким вот, пронзительным, умирающе-бесконечным.
От ухожённой тётки в электричке пахнет Ирининым потом, и я вздрагиваю от воспоминаний.
лето, лето
|
May 21st, 2006
03:40 am - встроенный напоминатель | про суп
Когда-то я встречалась с турком.
Нет, тогда я встречалась с тремя одновременно, и всех любила (ну, я ещё в подростковом возрасте звонила в телефон доверия и говорила: "о, у меня проблема, я влюбляюсь в каждого мальчика"; девушка-оператор устало и вежливо спрашивала что-то вроде "а ты уверена, что умеешь любить").
Но турок, турок...
Он был классический такой турок. Звали его Сельчук Гергер, и я бы никогда не узнала, где там имя, а где фамилия, если б он, сияя улыбкой, не сказал "зовите меня Сашей, так проще". Сельчук – Саша, как-то так.
Он учился со мной на одном факультете. Самара, филфак - как его туда занесло?! Он понимал по-русски совсем плохо, знал немножко азбуку, записывал лекции на слух, фонетически; я потом смотрела его тетради – набор букв без всякого смысла. Когда его спрашивали на семинарах и коллоквиумах, он улыбался – беспомощно и чертовски обаятельно. Девки от него млели. Тогда как раз входил в моду Таркан...
(Viva Victoria-Afrodita, это он мне и спел как-то, лукаво улыбаясь)
Я-то совершенно не о нём думала. И вообще ни о ком конкретном. Первый курс, шалый год, я ничегошеньки вообще не понимала, вела себя странно, садилась в машины, с кем-то куда-то ехала, ночью в сорочке выходила гулять... Со мной ни разу ничего плохого не случилось, это странно, но это факт. Шестнадцать, и с маминой смерти прошло совсем мало месяцев.
Но я не о том.
Почему-то этот турок, этот Сельчук отчаянно возжелал именно меня. Ну, видимо, потому что не очаровывалась сразу. Одногруппницы злились и завидовали – красив-с, чертяка, и ухаживал под стать. Я растерянно смотрела на всё это, ничерта не понимала до самого последнего момента и принимала всё как должное. Были провожания и встречания, были просьбы "позаниматься русским", были какие-то рестораны его родственников (а, да, вот почему он оказался в Самаре – тут был бизнес друзей его отца). Были даже смотрины – меня возили за город, в большой разлапистый дом, к куче родни – что-то совершенно цыганское, пушистые ковры и босые грязные пятки, мелкая толпа чернявых детей, неохватная матрона в фартуке... Меня, кажется, "одобрили".
И вот я решила сварить ему суп.
Я только и умела готовить, что этот суп: куриный, с картошкой-морковкой-луком и зеленью. Причём тогда я готовила не по наитию и вдохновению, а по вызубренному предписанию, по раз навсегда затверженному алгоритму. Но уж зато получался он отменным. Идеальным. Суп Супычем.
Оглядела я его кухню - да, все ингредиенты в наличии, курица вон размороженная лежит, кастрюлька приготовленная стоит. Поставила вариться, постепенно загружая всё в кастрюльку в строгой последовательности. Закипело – кинуть луковицу - двадцать минут – выловить луковицу – пятнадцать минут - засыпать мелко порезанную картошку – рис - поджарку - ... А зелень? А зелени нет. А у меня программа заложена, без зелени – это не суп.
...И вот мы стоим на кухоньке его маленькой и очень дорогой квартиры, я, отчаянно артикулируя, делаю вот так руками: кубик, говорю, мне нужен ку-бик (да, в то время я суррогатами не гнушалась). Почему-то мне не приходит в голову сказать простое интернациональное "магги". Я нетерпеливо перебираю в воздухе пальцами, растягиваю гласные, акцентирую звуки – как будто станет понятнее, вот глупость! – не нахожу синонимов, не помню это на английском...
А он смотрит на меня нежными-нежными глазами, улыбается влажно и н е п о н и м а е т. Ничегошеньки. Растерянно повторяет за мной, вглядываясь – кубик? Штьо это?
И тогда я расплакалась. От невозможности быть понятой. От того, что такие пустяки делают барьеры совершенно непреодолимыми. Ну и блаблабла, вы понимаете.
А потом он как-то приехал ко мне ночью в папино дежурство и перегнул через подоконник – девятый этаж, – но странную возню вокруг застёжки джинсов я отмела сразу и очень удивлённо. Чёрт знает, почему он послушался.
Через два дня я уже слушала стихи от нелепо-нежного библиотечного мальчика со старших курсов, через полгода турка выгнали и забрали в какую-то их турецкую армию, но это неважно, неважно.
Потому что какая-то маленькая я внутри до сих пор ещё стоит на той кухне, над супом, который так никогда и не будет идеальным.
|
February 27th, 2006
03:27 am - .txt
В воскресенье отец не водил нас на футбол. В воскресенье и футбола-то никакого не было. Вначале, когда папа ещё любил маму, нас выводили на двор, говорили - восемнадцать, два ноля, как штык. И не было толком ясно - то ли не сметь опаздывать, то ли не сметь прийти раньше. Но мы только радовались. Потому что двор...
Двор был живой, это понятно. Там жил разлапистый вяз, тонкими листьями которого мы играли вместо куколок. Там жили лодки - выставленные и зимой и летом спинами вверх, жёлтая длинная, красная почти круглая (наша!), это были корабли земли, мы никогда не играли в плаванье, мы жили на этих лодках-льдинах, горбатых спинах, нагретых листах.
Там жили гаражи, плоские крыши, а между ними - деревья, и мы прыгали с одного на другое, жизнь верхним ярусом, никогда не срывались - а как-то потом, после всего, я пришёл туда один, и прыгнул, было невысоко, но я содрал всю кожу с ноги, месяц в повязках, шрам навсегда. Но это потом.
А тогда всё было по-настоящему. Особенно в воскресенье. Особенно до восемнадцати, два ноля.
|
January 12th, 2006
03:28 am - звучит
Муэдзины поют долгие-долгие протяжные песни.
Я стою на вершине горы, слушаю их голоса.
Внизу разливается море.
Вчера оно вышло из берегов.
Завтра всё будет как прежде.
Но как сегодня – никогда не будет.
Потому что сегодня я умру.
Ветер приподнимает мои волосы и юбки.
Солнце играет на посеребрённой рукоятке меча.
Пыльные стебли травы хлопают по ногам.
Я не вполне понимаю, о чём нужно сказать этому миру – в последний раз.
Он тоже молчит.
Ароматизация Караваджо и иммигрантский бунт во Франции, что случилось сегодня, позвони, я волнуюсь, готовят новые ролевые игры, там будет место и для тебя, я договорюсь, позвони, мы обсудим твой новый костюм. Что случилось в твоей жизни сегодня, выключи новости, мне снился странный сон. Я стояла на вершине холма, ветер приподнимал мои волосы и юбки, муэдзины пели протяжные песни, я слушала их голоса.
Позвони, я проснулась и не знаю, как переждать этот день. Как сегодня – никогда не будет.
|
October 9th, 2005
03:31 am - Лия и её сиамская кошка
Я люблю, когда Лия дома. Сидит, тенькает клавишами, рисует, ест мою кашу, говорит совершенно особенным голосом, певучим ливнем - Лия, я люблю, что ты есть.
Кто мне Лия, спрашиваешь. Да никто. Лия - анима, её нет, я не удивлюсь, если на деле по сведениям из каких-нибудь very официальных талмудов живу в этой светлой травной комнатке вовсе одна. Или не тут, или не я отдёргиваю по утрам эту тонкую белую ткань - а там Останкинская ненавязчиво-грозно, а там листья, а там осень, а я хочу зиму, говорю, зимнюю ночь - ночную зиму, смеётся Лия, ну да, такую, тихую, упругую и очень острую.
Я ровно месяц прожила тут, с Лией, с солнцем бок о бок. Я боюсь без неё засыпать - нет, не то, не боюсь - не те сны. Без неё не те сны.
Лииииия. Ты ведь не знаешь, что ты фея, ты мне не снишься и я ни разу не касалась тебя - вообще, интересно, заметила ли ты (я поняла это только сейчас).
Хотите, я нарисую Лию? вот: тонкое, звенящее, тихое (не звенящее даже - позвякивающее легко. На ветру). Развевающееся. Via. Лия. Ливневый витрум. Солнечный дождик.
Бухта в Эгейском море.
Запертые сказки, вывинчивающиеся наружу (как я люблю слова, за ними совершенно ничего нет, это не_смысловое, это импрессионизм - да, именно, txt-импрессионизм. Лёгкие краски и много воздуха).
Лия вышла покурить. Тяжело, когда тебя шпилят к бумаге; конечно, устала.
А я сфотографировала её спящей и не решилась оставить снимок.
Львиная? Львятная. И родит дочку.
Я знаю о тебе почти всё.
|
August 27th, 2005
03:32 am - я скучаю
Я бы посвятила этот постинг ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif) leonardovna, если б умела всё это делать сама…
Август.
Время холодной утренней воды и фаршированных перцев.
Перцы объединяют всю семью.
Перцы начинаются ещё днём. Выносят во двор огромный таз с ними, крепкими, блестящими, садятся вокруг (босые ноги поджимаются на бетоне, взгляд мечтательно устремлён в прорези неба между виноградными гроздьями). Чистят их, выскребают от зёрнышек – неторопливо, степенно, за разговорами. Шапочки с хвостиками отрезают кто ровно, кто чуть фигурно, чтоб закупоривалось потом плотно; складывают отдельно.
В летней кухне уже готовится фарш. Мясо и рис, и овощная поджарка из моркови и лука, и брынза с чесноком…
Перцы фаршируют – упруго набивают сочной начинкой, пришлёпывают сверху "родными крышечками", ставят в широкую низкую кастрюльку плотно-плотно, бочками, вертикально, наливают тоненькой струйкой, по стенке, воды, и ставят на огонь… Потом приходит время трав и специй, подсыпаемых по чуть-чуть в кипящую воду, потом черёд крышки, нежного томления на едва мелькающем пламени…
А к вечеру, в свежих, хрустких августовских сумерках, когда зажигают фонари и уже хочется накинуть на плечи что-нибудь тёплое – блюдо с перцами, роскошными дымящимися перцами, жаркими лаковыми перцами, выносят на веранду. А на столе уже россыпи свежих овощей (утром мы собирали их и мыли в железном зелёном ведре), тугая брынза, молодое лёгкое вино, за которым дедушка только что спускался в крепко пахнущий сырым песком и картошкой погреб…
Все рассаживаются на свои, давнишние места, и начинается трапеза.
|
July 16th, 2005
03:29 am - *
С редкостным, почти извращённым наслаждением шептать в пустоту комнаты – как хорошо, любимый, что тебя сейчас нет рядом со мной, что у меня есть эти дни, эти часы, не заполненные ничем кроме меня самой – а значит идеально пустые.
Как хорошо, что не нужно быть телесной и помнить о себе ежесекундно – прикасаться, вдыхать, жить – через тебя оставаясь запертой в своей плоти.
Как хорошо, что в мире стало тихо на эти несколько дней.
Как хорошо.
Выйти на улицу. Остаться дома. Читать книжки – стопка их, незнакомых ещё, сложена у кровати; они из тех, старых, которые находились в заброшенных дачных домиках, в турбазных библиотеках – старые издания, странные имена, оторванные обложки и ломтями нарезанные душистые тексты. Эти читать можно сразу все, так много, откусывая по чуть-чуть от каждого тома, пахнущего нежно и терпко – пылью, полынью, пожившим домом…
Отправиться к речке. Плавать, ощущать воду телом, невероятное наслаждение мягкого сонного полёта – вода, вода, блаженство, великолепное напоминание о том, как всё может быть на самом деле…
Приготовить обед. Сгрызть вместо супа сырые морковки, макать чёрный хлеб в рюмку с солью, выпить стакан кефира.
Курить на балконе. Курить на диване. Курить лёжа. Не включать телевизор. Забыть о музыке.
Слушать шум со двора. Голоса, выкрики, взвизги, звонкие хлопки, чуть выше – пронзительные птичьи песни, верхним слоем – нежная угроза грома едва уловимым бурчанием…
Сотня нереализованных возможностей, как подарки в упаковке – не развёрнуты, не выпотрошены, не узнаны, не исчерпаны.
Как хорошо, что мы живём порознь эти дни.
Я зависима от тебя, телесность это хорошо, любить это здорово, прикасаться вдыхать это волшебно – я зависима от тебя, любимый, это такой очень нежный, очень ласковый, очень желанный капкан тела – капкан присутствия на земле. Я взвизгиваю от счастья, попав в этот капкан, я мечтаю оставаться в нём, я плачу, услышав, что ты уезжаешь – как это? меня? выдрать клочьями из этой сладкой норы?
Но стоит только отхлынуть первой аддикции.
И я.
Блаженно потягиваясь.
Понимаю, как я устала жить.
И наконец-то растворяюсь в плывущем покачивающемся сонном светящемся мягком
без
вре
мень
е
|
June 29th, 2005
03:40 am - *
Барбадос.
Барррр-бадос.
Завести барбоса, говорить ему "Вы" и отчитывать – ах вы, барбадос эдакий.
Совершеннейший барбадос.
Он вздохнул, потушил сигарету и поднялся.
Никакого барбадоса, конечно, не будет – что он хозяйке скажет? Да и у Маши на шерсть аллергия.
И на дым.
Пора хоть курить, что ли, бросить.
Брррр-осить.
...
- Дорогой? Ты тут?..
Солнечные пятнышки нежно пощекотали Машенькин веснушчатый подбородок, и она со счастливым вздохом проснулась. Она вообще любила просыпаться правильно, так, как пишут в маленьких розовых книжках, пахнущих карамельной помадой. После таких пробуждений она ещё долго чувствовала себя Очаровательной Маняшкой-Малышкой или даже Машуткой-Шалуньей. Иной раз утреннего заряда правильности хватало на целый день. И тогда Угрюмая Марья Николавна С Поджатыми Губами высовывалась только к вечеру.
Сегодня Машеньке нравилось быть Машенькой.
Не открывая глаз, она наощупь потянулась к соседней подушке. К Его подушке.
Пу-у-усто?...
Разочарованно откинулась назад, на гладкий шёлк. И тут же вспомнила – ах ну да, понедельник. Он уж, верно, убежал на службу. Скучно...
Чем же Машеньке заняться?
Может, порукодельничать немного, вышить на деревянных пяльцах узор какой. А может, и помузицировать.
Только что ж это Он так долго не возвращается?..
Ах, звонят. Здравствуйте, здравствуйте. Ну что вы, я чудесно себя чувствую. Как это мило, что вы зашли осведомиться. Да-да, не беспокойтесь. Ну разумеется, принимала. Может быть, хотите чаю? Мне привезли чудный чай, из Индии... Нет? Уже уходите? Как жаль...
Машенька затворила за гостем дверь. Высыпала белые капсулы из плотно сжатой ладошки на простыню. Пересчитала зачем-то – ровно восемь, как всегда – и ногтем аккуратно сщёлкнула их в щель между кроватью и стенкой. По одной.
Они упали с лёгким ненастоящим стуком.
Машенька удовлетворённо улыбнулась улыбкой номер шесть. Как в маленьких книжках.
...
Дверь открылась с трудом – замок чуть заедает, надо потянуть на себя, потом проворачивать – выпустила его неохотно и явно ворчливо. Скоро ведь обратно, охота им бегать туда-сюда. Скрип.
По яркой залитой весенним свежим солнцем улице он шёл бодро, печатно – к Маше. Ну ведь ясно же, что всё хорошо, что барбадос это выдумки, что Машу выпишут скоро, а дверь починить можно. Можно-можно, он у слесаря спрашивал. И недорого совсем.
- Дима? Здравствуйте. Можно вас на минутку? Пройдёмте в мой кабинет, побеседуем о нашей Машеньке... Нет, Дима, не выписываться..
Ну не бывает ведь так, чтоб человек жил-жил – и на тебе! Всё у неё пройдёт, это временное. Сезонное... Ну год-другой максимум.
А потом всё будет хорошо.
А потом мы заведём даже и не барбадоса, а... нет, ей после лекарств ещё долго нельзя будет... Ну так подождём!
А потом он вернулся в пустую квартиру. И долго-долго искал на карте маленький остров в Атлантическом океане.
..Когда Машенька проснулась в Марью Николавну, он лежал на полу и тихо плакал.
|
May 22nd, 2005
10:41 pm - *
Я смотрю из-под воды, из-под светло-зелёной пластины. Волосы мягким коконом распустились, колышатся, зыбко перебираемые водной лапой. Я тут давно, я жду.
Я внимательно наблюдаю.
Вот мальчик, он пришёл ловить рыбу. Голые тощие ноги, следы комариных укусов – расчёсаны до крови, с корочками. Шлёпают по воде. Сбитые коленки, открытые закатанными штанами. Выше не разглядеть, вода трепещет, дрожит тяжёлым студнем. Мальчик движется, не даёт воде успокоиться. Заходит глубже, грубым жестом втыкает палку в песок на дне. Сетка? Наверно.
Мальчик замирает, рука медленно ныряет к лодыжке и скребёт её ногтями.
Мальчик наклоняется и вдруг смотрит мне в лицо. Пристально.
И я кричу от ужаса.
А потом растворяюсь навсегда.
|
02:04 am - утро минус день
- На самом деле, все искусства нацелены на узнавание. Знакомые сюжеты. Люди видят то, что когда-то с ними случалось, и плачут от умиления. Или от ненависти.
- Тогда любой фильм или книжка должны быть сведены до минимума деталей. Полная типизация. Как секс-по-телефонные барышни, они никогда не детализируют ситуацию – они просто говорят, что "я хочу тебя, я вся твоя". Иначе картинка воображаемая и картинка реальная столкнутся и разобьются.
- Ну да. Идеальный фильм – это просто размытые силуэты двоих.
- Ага, а идеальная книжка – Он поцеловал Её, "и всё заверте…"
- Тфу, фигня какая. Давай ещё раз.
- Давай.
Закуриваем, сидим. За окном после вчерашнего дождя мягкая обволакивающая сырость. Вид нежной зелени успокаивающе гладит лиственничной ладошкой по нервам.
Самое спокойное время.
- Когда мы наконец постареем, будем мирно и неторопливо заниматься очень простыми вещами. Я научусь шить – буду делать старинные платья для соседок и знакомых. А ты будешь изобретать варенья и вина. С разными травками и приправами.
- Ага, у нас будет сад. Скорее всего, тот же, что и сейчас – вряд ли мы когда разбогатеем так, чтобы купить что-то другое. И тот же домик.
- Ну и что, хороший домик. Мне нравится.
- Да. Мне тоже. Будем сажать там сельдерей и укроп. Ты может быть вырастишь розы, куст роз. А я буду прививать яблони.
- А пионы будут?
- Конечно.
- Здорово.
По ящику бессмысленные картинки китайских переживаний. Острая гнилостная печаль. Втягивает.
- Почему люди не уходят, когда перестают любить? Ведь это предательство, предаёшь себя.
- Ну просто так заведено. Субкультура измен, как субкультура курильщиков. Круг понимающих и поддерживающих друг друга. Если ты стрельнёшь на улице сигарету, тебе её дадут безо всяких порицаний. И ключи от свободной хаты на пару часов – тоже нет проблем. И прикрыть в случае чего, "да он у меня был всю ночь, что ты". А вот если ты чистым жестом решишь развестись и жениться на новой любви – все будут долго крутить пальцем у виска. Налаженная жизнь, экономические обязательства, удобства, сложившиеся отношения с тестем, наконец. И всё ломать. Ради чего? Встречайтесь так, кто вам запрещает.
- Так всё это глупо. И так всё понятно. И так не хочется, чтоб было понятно. Опыт маленьких предательств. Тихонько развращаешь сам себя. Мы самые лучшие дьяволы для своих душ. Ничего больше и не потребуется, никаких соблазнов и искусов в пустыне. Просто оставьте нас – нам.
- Боженька вездесущ. И это – тоже он.
- И это?..
- Передай пепельницу.
- Помассируй мне спину.
- Завари чай.
- Переключи канал.
- Закрой окно.
- Не трогай меня.
- Не буду.
|
May 11th, 2005
03:37 am - любовное настроение а ля совьетик
Психиатр Лида нежно прокомпостировала талончик и села обратно.
- А вы далеко едете? - спросил её тонкокостный старик в белом костюме.
- Да нет, не очень, к покойному мужу в гости.. На Покровку, - психиатр Лида кокетливо прищурила левый глаз и повернулась к нему той щекой, где родинка. - А вы, простите, зачем интересуетесь?
- Да я так, хехе-с, на предмет сопроводить, - старик улыбался кривенько, годы брали своё, однако ж бодрость в уголках губ так и плямкала.
Психиатр Лида задумчиво оглядела его торс, мосластые запястья, плешивый затылок, помедлила и милостиво кивнула.
Старик справедливо истолковал это как согласие и захихикал куда самоуверенней.
|
April 19th, 2005
03:38 am - один дома в воскресенье
Весь день шёл дождь, и Сашка поэтому не гулял, а только стоял и смотрел из окна на двор. Там никого не было, только выбежал из своего запорожца Пал Саныч и торопливо прошлёпал в подъезд. Да кошка, съёжившись, сидела под качелями на песке. А качели протекали, наверно; там одна дощечка отходила, Сашка знал.
Мамы дома не было. Сегодня она собиралась особенно тщательно, по сто раз перекрашивала губы и меняла платья. Подбегала к Сашке, выдыхала: "Ну, как?" Сашка солидно кивал, правда, с разной интонацией.
Ушла она в сиреневом, кисельном.
Кисель Сашка уважал. На кастрюле со смородиновым и батоне хлеба мог преспокойно прожить день.
Сегодня был даже не смородиновый – лучше: вишнёвый. И хлеб был свежий, хрустящий, с целыми горбушками. Но почему-то не хотелось.
Сашка неторопливо слез с подоконника и отправился в ванную. Там постоял задумчиво над раковиной, потрогал зачем-то флакон с маминым шампунем, плюнул в унитаз и сел на кафель.
Очень хотелось плакать.
Но Сашка не стал. Повозив по полу грязным пальцем, он поднялся и пошёл к телевизору. Мама оставила ему две кассеты, одна была с каким-то скучным фильмом, Сашка начал его смотреть ещё вчера, но заснул под длинные разговоры. На второй были новые мультики.
Сашка выудил кассету из коробки, вставил в магнитофон и уселся перед телевизором на пол. Но как он ни щёлкал ленивчиком, что-то там не включалось, не получалось. Сашка с досады чуть снова не плюнул, но вспомнил, как мама ругалась на грязный ковёр, и не стал.
Вместо этого полистал программы. В одной серьёзные лица рассуждали о чём-то очень умном, в другой тётенька с ненастоящей улыбкой рассказывала про то, как вернуть мужа. Сашка хмыкнул. Как кого-то вернуть, он знал точно: надо просто сильно ждать. Вот мама же обязательно сегодня вернётся. Тётеньку слушать было незачем.
А на третьей программе Сашка остановился. Там весёлый бородатый мужик раскладывал на столе молоко, муку, яйца и ещё что-то, Сашка не разглядел. Но заинтересовался. Бородатый мужик явно собирался готовить. Мама тоже, когда приходила из магазина, так раскладывала на скатерти кухонного стола продукты: всякие полезные вещи, творог и морковку, кефир всякий, и что-нибудь вкусненькое для Сашки. Правда, вкусненькое она приносила не каждый раз – забывала, наверное.
Бородатый мужик готовил пирог. Сашка это сразу понял, не в первый раз видит. Он смешал всё, что выложил на стол, вылил в маленькую мисочку и пристроил её в духовку. Сашка с интересом наблюдал. Пирог вообще-то долго печётся. Что теперь мужик станет делать? Сашка иногда смотрел через стёклышко духовки, как тестяное тельце коричневеет, как растёт на нём корочка… Наверно, мужик тоже усядется на корточки и станет наблюдать. Ну, это дело долгое.
Сашка решил пока сбегать на кухню перекусить. Выудил кастрюльку из холодильника, дотянулся до хлебницы, отломил горбушку пошире. С полбатона примерно. Присел на табуретку с кастрюлькой на коленях. Этот кисель отдавал чем-то сонным и немножко духами – мама, видно, доваривала его уже нарядившись.
Поев, Сашка подобрел. А мама ведь любит пироги. Только печёт их редко, говорит, времени не хватает. А у Сашки же целый день, ну, то есть не целый, но ещё больше половинки осталось. И на кисель хватило, и на пирог может хватить… И бородатый мужик в телевизоре так понятно рассказывал. Свой пирог он давно уж съел, наверное.
Сашка решительно поднялся с табуретки.
…Стемнело. Сашка обвёл глазами кухню. На полу около раковины громоздились две мисочки и кастрюлька из-под киселя. Стол, пол и чуть-чуть подоконник были припорошены тонким белым слоем. Занавески немножко запачкались чёрным, когда он ненадолго забыл про пирог в духовке. Зато теперь пирог стоял на столе, не очень, правда, ровный и не очень румяный. Ну, то есть с одного бока не очень. С другого-то наоборот, немножко чересчур.
"А вообще очень даже красиво получилось", - выдохнул про себя Сашка.
Он немножко подумал и спрятал пирог в хлебницу. А то мама раньше времени обрадуется.
Потом Сашка лежал в тёмной комнате рядом с диваном и тихонько гладил меховую подушку.
Когда Сашка был совсем маленький, он боялся оставаться один в темноте. Не темноты он боялся – а очень даже конкретной штуки: черепа со светящимися глазницами. Он как-то слышал про это, то ли по телевизору, то ли от взрослых. Потом мама объяснила ему, что так не бывает. Сашка, конечно, поверил. Но всё равно не забыл. Иногда в темноте кажется, что вот-вот появится в углу комнаты костяное, страшное, и полыхнёт двумя огненными лучами…
…Где-то в полночь тихо хрустнуло в двери. Сашка вмиг проснулся, прислушался и вылетел в прихожую.
На пороге стояла мама. Сашка подбежал и обнял её крепко-крепко.
Она устало улыбнулась, опустила сумочку на пол и сказала почему-то шёпотом:
- Ну, здравствуй, Сашка. Ты чего не спишь? Завтра же на работу рано…
- Ничего, мам, я завтра отгул возьму. Пал Саныч подменит, я вон сколько раз за него выходил. Пойдём чаю попьём, а? Я пирог испёк.
И они вдвоём отправились на кухню.
|
April 13th, 2005
03:41 am
Я работаю за еду.
Мой начальник кормит меня обедами и завтраками. Ужинать я не люблю.
Вот я сплю у себя дома, рано, и он мне звонит.
Я беру трубку, говорю: "Ммм". Говорю: "Аллё". Говорю: "Ну".
Голос у меня, понятно, сонный.
А в трубке такое – ххх, хххы, такой хрипатый хохоток раздаётся. А потом голос – бодрый, ведь вот утро же, да? А вот бодрый. Говорит мне: "Вставай". Говорит мне: "Вставай, одевайся, приходи". Говорит: "Я завтрак купил".
Он завтраки покупает, не готовит. Так и говорит всегда – купил завтрак. Это в маленьких ресторанчиках продают, с собой в коробочках, всякие разные завтраки. Только он всегда один и тот же берёт. Вернее, одни и те же, но разные.
Я говорю: "Ммм".
Это я потому что сплю ещё, хотя и с трубкой. Он понимает. Он говорит дальше, чтобы я проснулась и ответила и встала и пришла. И ела.
Он говорит: "Вставай, умывайся и приходи. Не причёсывайся и не красься, я тебя причешу и накрашу. Вставай и умывайся".
Я говорю: "Ага". Я говорю "Сейчас" и нажимаю отбой.
Я встаю.
Умываюсь, и чищу зубы – у меня щётка очень красивая, зелёная с белым, и очень упругая. Мне нравится чистить зубы. И я чищу долго.
Зато правда не причёсываюсь и не крашусь.
У меня нет пропуска. То есть он есть, но он чужой. Там не моя фамилия и лицо другой девушки. Но хорошо ещё, что девушки – вот у моего друга, не начальника, на пропуске фотография тоже девушки. Ему сложнее.
Я иду не спеша к проходной. Я живу очень близко со своей работой, я поэтому не езжу, а хожу. Это гораздо приятнее. Я вообще езжу только два раза в год. Туда и обратно.
Я подхожу к проходной, спокойным уверенным шагом. Когда у тебя нет пропуска или когда у тебя пропуск другой девушки, очень важно быть спокойной и уверенной. Я вхожу в эту коробочку, в эту маленькую будочку, где с самого раннего утра уже сидят двое охранников, и улыбаюсь. Я не вхожу с улыбкой – я улыбаюсь только когда их увижу. Того, кто сегодня на турникете. Я вхожу – пропуск уже у меня в ладони – смотрю в его глаза и улыбаюсь. И когда он смотрит на меня тоже, и отвечает улыбкой – я чуть приподнимаю открытую ладонь с пропуском. Он фиксирует краешком глаза знакомые очертания корочки, но смотрит он на меня.
А не на фотографию другой девушки.
После проходной нужно ещё немножко идти по тропинке. Она каменная, а вокруг трава. Красиво.
Я иду, и дальше уже только ем.
Начальник смеётся, он радуется, когда я голодная и ем. Я голодная, и я ем. Ему хорошо.
Мы сидим на подоконнике – у нас на работе очень хорошие, широкие подоконники, на них удобно сидеть, - едим и радуемся.
Ногами болтаем в воздухе.
Начальник больше не боится высоты.
|
March 17th, 2005
03:43 am - минус бесконечность
Темнота.
Отъезд; темнота – пространство между чем-то ярко-голубым.
Отъезд; ярко-голубое – кристаллы, огромные остроконечные кристаллы льда.
На вершинах кристаллов сидят люди. Сидеть неудобно, они почти посажены на кол. Съехать вниз нельзя – кристаллы очень высоки. Люди вцепились побелевшими ногтями в лёд. Людям холодно.
Кто-то кричит; видно, как идёт пар изо рта. Кто-то царапает себе кожу. Кто-то пытается делать знаки соседям.
Они могут видеть друг друга, но слышать не могут – кристаллы расположены на больших расстояниях..
Отъезд; сверху медленно-медленно опускаются точно такие же кристаллы.
Вспышка: открывшиеся голубые глаза во весь экран.
Он, немолодой, сероватый, поблекший. Он тяжело просыпается, садится. Суёт ноги в тапочки. Холодно; ёжится, нашаривает халат, неловко кутается в него. Встаёт с кровати, подходит к незашторенному окну.
Прислонившись лбом к холодному стеклу, смотрит на улицу. Там снежно, грязно, мокрое зимнее месиво города. Он вздыхает.
С усилием стряхивает с себя медлительность. Отчасти получается.
Он идёт на кухню, наливает воду в чайник, ставит на плиту. Идёт в ванную, открывает кран с красной точкой, оттуда падает тонкая ржавая струйка. Он равнодушно возвращается в кухню, открывает шкаф, достаёт единственную стоявшую там кружку, берёт со стола тарелку, на которой лежит использованный чайный пакетик, кидает его в кружку, плещет кипятку. Прихлёбывает, обжигаясь.
Одевается, уходит.
Идёт по улице, тяжело продирается сквозь талый снег пополам с песком, сквозь толпы, сквозь вязкий утренний воздух. Сыро. Шапки у людей намокли, капли стекают на лица, но люди их не снимают.
Садится в автобус, с трудом протискивается, перед ним освобождается место, он садится.
Едет, смотрит в окно. Люди проплывают перед ним, в машинах, в шубах, в шапках, в вязких утренних мыслях.
Постепенно глаза его закрываются.
И верхние кристаллы смыкаются с нижними.
|
September 23rd, 2004
03:44 am
Мне нравится смотреть на женщин.
Они такие красивые, взрослые.
Отстранённо глядят, улыбаются чему-то прозрачному за спинами встречных прохожих. Идут, неспешно постукивая каблуками, такие собранные, чёткие, сосредоточенные.
Таинственные.
Мудрые.
Я только очень не люблю, когда они начинают разговаривать.
..Она опаздывала.
Юбка взмётывалась судорожно, искала за что зацепиться, тормозила шаг. Она подбирала её неловко – руки заняты, зонт-портфель-билетики, она торопилась очень, ей было важно успеть.
К уже отходившему автобусу понеслась издали, запыхалась, запачкалась – успела.
Втиснутая между мокрых тел, старалась не дышать – сладенький искусственный запах плыл по салону. Ненавижу такие вот духи, привычно подумалось. Но ведь нравятся же они кому-то, кто-то же покупает эти флакончики, кто-то же опрыскивает себя этой влагой пахучей – по утрам, старательно или наспех, видя себя в грёзах очаровательной, прекрасной, зовущей. Кто-то же, да?
На нужной остановке вылезла неловко, никто не подхватил услужливо её неуклюже вытянувшуюся руку. Сама.
Юбка мочалилась уныло по каблукам.
- Вы не вовремя. Ну что же, начнём…
Её рисовали. Вернее, её писали, и она не знала, конечно, что пишут её одновременно двое – тот, к которому она так спешила, так боялась опоздать – и я, всматривающаяся в её лицо где-то между двух остановок автобуса.
А сама она пахла немножко потом – свежим, лёгким, не женским совсем. И немножко водой.
Я не буду торопиться. Я буду писать тебя медленно.
|
September 8th, 2004
03:45 am - последний берег
Солнце заливает песок и воду, раскалённым бессилием обрушивается сверху.
Мертвенное безмолвие моря. Сухое подрагивание пустыни.
Жара.
Вдоль кромки берега – цепочка полустёртых следов.
Ты будешь со мной, что бы ни случилось?
Да. Всегда. Где бы мы ни были – мы будем вместе.
Насколько хватает взгляда, пустошь – вправо и влево, пески и вода, плоские бесконечные бездны.
Прозрачно-выцветшее небо - третьей координатой пустоты.
Мужчина и женщина сидят у самой воды. Усталость на лицах, одежда почти истлела.
Он смотрит вдаль, она, прикрыв глаза, бесцельно процеживает песок сквозь пальцы. Ракушки обточенными краями скользят по руке, не ранят.
Они давно не глядят друг на друга.
Идти больше некуда.
- Ты выбираешь?..
- Мне всё равно.
- Тогда я. Воду.
Женщина медленно встала и, с трудом переставляя босые ноги по обжигающему песку, побрела вдаль.
Мужчина не двигался.
Когда уже не было слышно даже напряжённого хруста ракушек и шелеста песка под её ступнями, он поднялся. В несколько скупых движений достиг края волн.
И сделал первый шаг.
|
September 1st, 2004
03:46 am - Уте улыбается
- Это вас не касается! – бросила Уте в трубку.
Ну к чёрту.
Неохотно встала с кровати. Оделась, чулочки сетчатые, помадки красные, ноготки острые.
Готова.
Завтракать?.. Ну к чёрту.
Вышла, постояла у двери. Защёлкнула аккуратно замок, ключ в сумочку опустила, сумочку закрыла, на плечо перекинула тонкий лаковый ремешок.
Поправила юбку.
И пошла ступенечки считать, пятка-носок, пятка-носок.
- Здравствуйте, Уте!
- Доброе утро, фрау Бетте!
- Как вы поживаете, Уте?
- Великолепно, фрау Деттхен!
Прекрасная погода, не правда ли. Солнце облизывает ножки жадно, сквозь крупную сеточку чулок норовит впиться, тёпленько ползёт по голым рукам и лицу.
Уте улыбается.
У магазина мод давка: юные фройляйн разглядывают новые шляпы в витринах. Ах, какая прелесть, Уте, милая, погляди!
Восхитительно.
А почём у вас эта… с зелёным кантом? Всего-то? Беру!
Уте, Уте, ты прелесть, Уте, откуда у тебя такие деньги, Уте, как хорошо быть самой себе хозяйкой, Уте, Уте, ты чудо!
Уте смеётся. Уте радуется. Уте сама себе хозяйка. Ах, как хорошо!
А вот и парк. Пройтись по дорожкам, подрагивающими напряжённо каблуками перебрать гравий. Выбрать неторопливо скамеечку в отдалении и присесть. Юбку поправить, ручки на коленях сложить. Посидев немного и оглядевшись, сигаретку из сумочки достать.
- Прелестная фройляйн, не дать ли вам огоньку? Какой чудный аромат у вашей сигареты!
Юные девушки легко краснеют. Но не такова Уте: Уте улыбается, Уте качает головой строго. Уте не смущается.
Пойдём, пойдём со мной, маленькая. Я тебе столько всего покажу.
…Вечер уже. Юным фройляйн пора домой. Стайками шумными слетаются они, торопливо шепчут друг другу на прощание секретики, хохочут заливисто. Уте не спешит. Уте вытирает испачканные красным пальчики. Уте спокойна.
Завтра будет новый день.
|
July 7th, 2004
03:47 am - и стало тихо
одна девочка была глупая и всех боялась
а когда она сильно боялась, то пила водку жёлтыми чашками "солнышко" и громко-громко смеялась
а потом она как-то напилась так, что разбила жёлтую чашку "солнышко"
и стала бояться увереннее
|
July 18th, 2003
04:32 am - здравствуйэтоя
Мой идеальный дом: стулья с высокими спинками, бюро орехового дерева, бархат портьер, тяжёлые двери, сводчатые потолки. С гостями по вечерам, долгими ужинами и неспешными беседами за чаем.
Мой идеальный дом: в саду, в зарослях деревьев, беспорядочный и с множеством пристроек, крепкий каменный, с башенками, лесенками и путаными коридорами, с круглой гостиной в центре, с кучей детей и друзей.
Мой идеальный дом: на последнем этаже самого высокого дома, ковёр и подушки, толстый ковёр и много подушек. Низенький круглый столик. Компьютер с выделенкой. Окно с широким подоконником. Стульев, кровати, кресел – нет. Шкаф встроенный, и много полок. Стекло и бело-бежевый. Чёрно-белые фотографии статуй на стенах. Завтрак на одного.
Мой идеальный дом: в лесу, близ реки, сети по стенам, картины друзей, полки некрашеного дерева, лампа и свечи, железный звякающий умывальник, сундук. С крыльцом и камином. И запахом реки, табака и солярки. На двоих.
Мой идеальный дом: разрушен.
Мой идеальный дом: пустой.
Мой идеальный дом: без меня.
Стены в домике были бумажными. Не так-то просто жить в домике с бумажными стенами – они не выдерживают ни сильного ветра, ни дождя. Но зато можно рисовать цветными карандашами и даже красками прямо на стенах – ругаться никому и в голову не придёт.
И Лис рисовал. Рисовал свои сны, не все, конечно, и бабушкину веранду, и мамино кисельное платье. Стены топорщились под высыхающей краской и похрустывали по ночам. Лис не боялся: привычно. А в дни дождя домик частенько промокал насквозь и со стен текли разноцветные потоки.
Синим были нарисованы декабрьские сны. В правом углу ветвилась красная теплотравница, а окно Лис обвёл зелёными волнами.
Часто здесь было холодно.
|
|
|
|